Слёзы матери и дочери льются из глубины страдающих душ
У смерти своё лицо. Естественное, трагическое, больное, случайное… Страшнее всего, наверное, бьёт по родным нелепая смерть. Когда мучает одна-единственная мысль: как же не уберегли? С чувством вины на всю оставшуюся жизнь.
И куда бы ни складывал посмертные документы, один из них непременно будет приходить в руки почему-то первым. Вот такой отрывной талон сигнальной карты: адрес вызова «скорой» – «Детский мир», Комсом., 11; время вызова – 13.20; повод к вызову – обморок; диагноз – биологическая смерть, констатирована в 13.55. Возраст умершего – 55 лет. Подпись врача.
Случилось это 9 марта с человеком, который ещё 1 марта «скорой помощью», вызванной на дом, был направлен в стационар больницы на плановую госпитализацию. В диагнозе: ишемия , постинфарктный кардиосклероз, стенокардия и иное сердечное плюс гипертоническая болезнь III степени. В 1997 году он уже лежал в больнице с инфарктом.
Почему же 8 дней больной человек был на ногах и смерть принял на полу магазина?
– Первого марта из стационара его выгнали, – плача, рассказывает жена. – Говорили: мест нет. Я умоляла, бегала всюду: возьмите хоть на дневное отделение. Нет – и всё, в госпиталь отсылали. Да разве мужчину за руку поведёшь? Скажет: «Всё обойдётся», отмахнётся и всё. Вы представляете моё бессилие: я сама врач, работаю в нашей больнице –и ничего не могу сделать! Что же тогда говорить о других людях? Страшно, когда приходишь к пониманию: человеческая жизнь ничего не стоит и никому не нужна, кроме тебя самого и твоих родных.
Александр Дмитриевич с 1978 года в Амурске, работал в ИТК-14. Сам он из Иваново, закончил пединститут. Познакомились будущие супруги в Амурске, куда в 1981 году распределили Татьяну Михайловну после окончания Хабаровского мединститута в местную больницу. Сыграли свадьбу. Дочери уж 18 лет. Любила она отца всем сердцем. Уходят дни после его похорон – слёзы матери и дочери, когда остаются одни, всё льются и льются из глубины страдающих душ. И сколько это будет длиться – одному Богу известно.
Многие ей советовали не оставить этот случай без последствий, наказать каким-либо образом виновных.
– В дни похорон и после ещё долго не могла в себя прийти. Потом как представлю, что нужно бумаги собирать, свидетелей созывать, ходить туда и сюда, снова всё переживая до последней минуты… А главное – смотреть в глаза своим коллегам (что там увидишь и прочтешь?), разговаривать с ними и чувствовать себя так, словно ты добиваешься чего-то непонятного, какую-то напраслину возводишь, сама виновата во всём… С чувством вины перед мужем за его смерть я и так живу. Надо было, наверное, орать, ругаться, лезть в драку, грозить всеми мыслимыми и немыслимыми карами…Но это тоже надо уметь, и не каждому дано. Прощать, не прощать – в этом ли дело? В борьбе за ежедневное выживание, мне кажется, становятся глухими души людей. Какой суд их может разбудить? Наверное, высший – суд совести.
Слушая исповедь собеседницы, я почему-то подумала вдруг о том, что в недрах нашего здравоохранения все реже и глуше звучит для нас клятва Гиппократа, её слова почти неразличимы, вот-вот – и растают они в дальнем-далёке насовсем.
Любовь ГУСЕЛЬНИКОВА.
